Е. П. БЛАВАТСКАЯ
НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ
перевод - (C) Российское Теософское общество
ОКОЛДОВАННАЯ ЖИЗНЬ
Рассказ гусиного пера
ВВЕДЕНИЕ
Это было темной и холодной сентябрьской ночью 1884 года. Тяже-
лые сумерки опустились на улицы небольшого городка на берегу Рей-
на. Темнота могильным саваном покрыла тоскливое, ничем не приме-
чательное фабричное местечко. Большинство обитателей городка уже
давно отправились спать, чтобы дать отдых изнуренным дневным тру-
дом членам. В большом доме было тихо, на пустынных улицах тоже
царила тишина.
Я лежала на кровати, но, увы, не отдых, а болезнь приковала
меня к постели, с которой я не вставала уже несколько дней. В до-
ме было тихо, и можно было повторить вслед за Лонгфелло, что ти-
шина казалась почти слышимой. Я отчетливо слышала гул крови,
струившейся по моему больному телу с тем ровным пением, которое
знакомо каждому, кто привык внимательно слушать тишину. Я прислу-
шивалась до тех пор, пока в моем возбужденном воображении этот
звук не усилился до рева воды в отдаленном ущелье или грохота
мощного водопада... Затем внезапно звук изменился, и все усилива-
ющееся "пение" слилось с другим; более приятным звуком. Это был
тихий, поначалу почти неразличимый шепот. Он приближался и посте-
пенно усиливался, раздаваясь почти у самого уха. Так раздается
голос, доносящийся с другого берега голубого тихого озера, распо-
ложенного в одном из тех удивительно звонких ущелий, окруженных
снежными вершинами гор. В этих ущельях воздух настолько чист, что
слово, произнесенное в полумиле, раздается будто у самого вашего
плеча. Да, это был голос человека, знать которого - значило почи-
тать его. Этот голос чрезвычайно дорог и свят для меня из-за мно-
гочисленных и светлых мгновений, которые связывали нас. Этот го-
лос я знала многие годы и всегда была рада его слышать, особенно
в часы душевного или физического страдания, потому что он всегда
приносил мне луч надежды и утешения.
- Будь мужественной,- тихо и нежно шептал он.- Вспомни о днях,
проведенных нами в сладостном общении, вспомни о великих уроках
природных истин, о многочисленных ошибках людей, пытающихся по-
знать эти истины. Вспомни и прибавь к ним то, что узнаешь этой
ночью в темном городе. Пусть же рассказ о странной жизни, который
наверняка заинтересует тебя, поможет тебе в часы страданий...
Итак, слушай внимательно. Смотри прямо перед собой!
За окном густой белесый туман извивался как гигантская тень
огромного удава, медленно разворачивающего свои петли. Постепенно
туман исчез, превратившись в яркий, мягкий, серебристый свет. Ка-
залось, оконные стекла отражали тысячи лунных лучей и тропическое
звездное небо. Свет этот шел с улицы, затем он переместился
вглубь пустых комнат. Туман протянулся к моему дому через улицу,
словно сказочный мост, соединяющий околдованные окна дома напро-
тив с моим балконом, и не только с балконом, но и с кроватью, на
которой я лежала. Я продолжала смотреть. Вдруг стены и окна на-
против исчезли вместе с самим домом. Пространство за окном заняла
одна небольшая комната в маленьком швейцарском домике. Это был
кабинет, его стены заставлены книжными полками с множеством ста-
ринных фолиантов и современных книг. В центре - большой старинный
стол, заваленный рукописями и письменными принадлежностями. За
столом сидел угрюмый и худой как скелет старик с таким бледным и
изможденным лицом, что свет небольшой настольной лампы двумя яр-
кими пятнами отражался на его широких скулах, как будто вырезан-
ных из слоновой кости. В руке он держал гусиное перо.
Я приподнялась на локоть, чтобы получше разглядеть его, и тут
же видение швейцарского домика, кабинета, стола, книг и писца за-
мерцало и придвинулось ко мне. Оно приближалось все ближе и ближе
до тех пор, пока не скользнуло бесшумно по призрачному облачному
мосту через улицу и не вошло через открытые окна в мою комнату,
остановившись прямо перед моей кроватью.
- Слушай, что он думает и сейчас будет писать,- успокаивающе
сказал все тот же далекий и в тоже время такой близкий голос.-
Сейчас ты услышишь рассказ, который поможет тебе скоротать долгие
бессонные часы и забыть на время боль. Итак, слушай! - добавил
он, воспользовавшись известной розенкрейцерской каббалистической
формулой.
Я попробовала услышать то, о чем он мне говорил. Я сконцентри-
ровала все свое внимание на одинокой фигуре работающего человека,
сидящего прямо передо мной, но не видящего меня. Сначала скрип
гусиного пера, которым старик писал, не напоминал мне ничего,
кроме тихого, почти неслышного, журчания неизвестной природы. За-
тем постепенно мои уши стали различать едва слышимые слова, про-
износимые тихим, слабым и далеким голосом. Я подумала, что чело-
век, сидящий передо мной, наклонился над своей рукописью и читает
свой рассказ вслух и записывает его. Но очень скоро я поняла свою
ошибку. Бросив взгляд на лицо старого писца, я тут же заметила,
что губы его были сжаты и неподвижны, а голос, который я слышала,
был слишком тонок и пронзителен для старика. При каждом слове,
которое выводила на бумаге старая слабая рука, из-под пера выска-
кивала легкая яркая искорка, которая тут же превращалась в звук,
или, по крайней мере, превращалась в звук в моем внутреннем восп-
риятии. И в самом деле, я слышала тихий голос гусиного пера, хотя
вполне возможно, что и писец, и перо находились в этот момент в
сотнях миль от Германии. Такое иногда случается, особенно ночью,
под чьей звездной сенью, как говорит Байрон:
Мы узнаем язык иного мира.
Как бы то ни было, слова, произнесенные гусиным пером, в тече-
ние многих дней жили в моей памяти. Я не испытывала никаких за-
труднений, когда села за стол, чтобы записать их, потому что они
были словно выдавлены на астральных таблицах, возникавших прямо
перед моим внутренним взором.
Таким образом, мне оставалось только переписать и передать их
вам в том виде, в каком я сама получила их. Я не смогла узнать
имени ночного незнакомца. Читателям может показаться, что вся эта
история придумана или просто приснилась мне. Тем не менее, я на-
деюсь, что мой рассказ все же окажется достаточно интересным.
I
РАССКАЗ НЕЗНАКОМЦА
Я родился в маленьком горном селе. Это была горстка швейцар-
ских домиков, прятавшихся в укромной солнечной долине между двух
сбегающих по крутому склону ледников и с высоким пиком за ней.
Вершину его покрывали вечные снега. Туда же я вернулся тридцать
семь лет назад, искалеченный душой и телом, вернулся только для
того, чтобы умереть, если только смерть возьмет меня. Но чистый
бодрящий воздух родины распорядился иначе. Я все еще жив, хотя,
может быть, сил у меня хватит лишь на то, чтобы поведать о собы-
тиях, которые до сих пор держал в глубокой тайне от всех, пове-
дать ужасную историю, которую мне скорее хотелось бы скрыть, чем
рассказать. Причина такого нежелания кроется в образовании, кото-
рое я получил в детстве и юности, а так же в последующих событи-
ях, которые оболгали, обратив в ничто, все самое дорогое, что у
меня было. Некоторые наверняка будут склонны увидеть в этих собы-
тиях высший промысел, я же, однако, не верю в провидение и все же
не могу отнести случившееся к простой игре случая. По-моему, про-
изошедшее представляет собой развитие следствий, вызванных вполне
определенными, прямыми причинами, причем в основе всего лежит од-
на первичная и основная причина, которая и вызвала все последст-
вия. Теперь я уже дряхлый старик, но физическая слабость не ска-
залась на моих умственных способностях. Я помню мельчайшие под-
робности того события, которое стало страшной причиной столь тра-
гических последствий. И это еще раз доказывает реальное существо-
вание того, кого мне бы очень хотелось считать порождением моей
фантазии - о, если бы это только было возможно - порождением моей
фантазии, мимолетным образом лихорадочного кошмарного сна! О, это
ужасное, тихое, всепрощающее, святое и уважаемое Существо! Именно
это сосредоточие всех добродетелей наполнило злобой и горечью всю
мою жизнь. Это он вырвал меня из монотонной, но спокойной и на-
дежной колеи повседневности и заставил меня поверить в жизнь по-
сле смерти, сделав мое чудовищное состояние еще более ужасным.
Чтобы прояснить ситуацию, мне придется прервать свои воспоми-
нания и сказать несколько слов о себе. О, как бы я хотел уничто-
жить этого ненавистного себя!
Я родился в Швейцарии. Родители мои были французами, для кото-
рых вся мудрость мира была сосредоточена в литературной троице -
Вольтер, Жан-Жак Руссо и Гольбах. Образование получил в Германии
в университете. Я вырос последовательным материалистом и убежден-
ным атеистом и не мог себе представить, что какое-либо существо
стоит над или хотя бы вне видимой природы и отличается от нее.
Поэтому я считал химерой все, что не поддается строжайшему анали-
зу наших чувств. Я утверждал, что душа, даже если она имеется у
человека, должна быть материальной. Согласно определению Оригена,
латинское слово incorporeus - эпитет, которым он снабдил своего
бога, обозначает субстанцию, более тонкую, чем та, из которой со-
стоят физические тела и о которых мы, в лучшем случае, способны
иметь лишь смутное представление. Разве то, о чем наши чувства не
дают нам ясного представления, может стать видимым или проявлять
себя как либо в наших ощущениях?
В соответствии со своими взглядами я выслушивал с чувством ве-
личайшего презрения рассказы о зарождающемся спиритизме, а к
одобрительным словам о нем некоторых священников относился с на-
смешкой, часто граничащей со злостью. И в самом деле, последнее
чувство никогда не покидало меня.
Паскаль в восьмом акте своих "Размышлений" признает, что не-
возможно с полной определенностью утверждать о существовании Бо-
га. Как и он, я всю жизнь прибывал в полной уверенности, что ни-
какого экстракосмического существа нет. Я повторял вслед за вели-
ким мыслителем те памятные слова, в которых он говорит: "Я тща-
тельно изучал, не оставил ли Бог, о котором говорит весь мир, ка-
ких-либо следов. Я искал их везде, но нигде ничего не нашел. При-
рода не может предложить мне ничего такого, что не вызывало бы
сомнений и беспокойства". Также как и он, я не нашел ничего, что
могло бы разрушить мои убеждения, часто даже более сильные, чем у
него. Я никогда не верил и никогда не поверю в это верховное су-
щество, но я уже больше не смеюсь над возможностями человека, о
которых так широко говорят на востоке, над силами, которые на-
столько сильно развились в некоторых людях, что по существу сде-
лали их богами. Вся моя искалеченная жизнь протестует против от-
рицания этих возможностей. Я верю в подобные явления и проклинаю
их всегда и везде, что бы их не порождало.
После смерти моих родителей и неудачного судебного процесса о
наследстве я потерял большую часть своего состояния и решил сам
составить себе новое, не столько ради себя, сколько ради тех, ко-
го любил больше всего на свете. Моя старшая сестра, которую я
обожал и боготворил, вышла замуж за бедного человека. Я принял
предложение богатой гамбургской компании и отправился в Японию в
качестве одного из ее младших представителей.
В течение нескольких лет мои дела протекали успешно. Я вошел в
доверие множества влиятельных японцев, чье покровительство позво-
ляло мне путешествовать и заключать сделки в тех местах, куда,
особенно в те дни, иностранцев не допускали. Так как я относился
равнодушно ко всем религиям, меня заинтересовала философия буд-
дизма, единственная религиозная система, которую, по моему мне-
нию, можно действительно назвать философской. Поэтому в свободное
время я посещал самые замечательные храмы Японии и самые значи-
тельные и любопытные из девяноста шести буддистских монастырей
Киото. Шаг за шагом я осмотрел Дай-Боотзоо с его гигантским коло-
колом, Дзеонене, Энарино-Яссеро, Ки-Миссоо, Хигадзи-Хонг-Вонси и
множество других знаменитых храмов.
Прошло несколько лет, и за все это время я не только не изле-
чился от своего скептицизма, но даже и не подумывал о том, чтобы
изменить свое мнение по этому вопросу. Я высмеивал претензии
японских бонз и аскетов так же, как я высмеивал христианских свя-
щенников и европейских спиритуалистов. Я не верил в возможность
приобретения неизвестных и никогда не изучавшихся людьми науки
сил, поэтому я высмеивал подобные вещи. Особенно смехотворными
казались мне слова суеверных и меланхоличных буддистов, которые
учили избегать наслаждений, обуздывать страсти и делать себя оди-
наково нечувствительными и к счастью, и к страданиям для того,
чтобы приобрести какие-то химерические силы.
Однажды, и этот трагический день навсегда останется в моей па-
мяти, я познакомился с почтенным и ученым бонзой, японским жрецом
по имени Тамоора Хидейери. Я встретил его у подножия золотой Ку-
он-Он, и с того момента он стал моим самым лучшим и надежным дру-
гом. Несмотря на величайшее и искреннее уважение к нему, я никог-
да не упускал возможности посмеяться над его религиозными убежде-
ниями и очень часто причинял ему боль своими насмешками. Но мой
старый друг был мягким и добрым человеком, каким и должен быть
буддист. Мои поспешные саркастические замечания никогда не возму-
щали его, и, даже если они были, по меньшей мере, двусмысленны с
точки зрения приличий, его возражения обычно ограничивались фра-
зой: "Подождите и вы увидите сами". Точно также он никогда не мог
всерьез поверить в искренность моего отрицания реальности сущест-
вования Бога или богов. Полное значение терминов "атеист" и
"скептицизм" оставались за пределами понимания этого необычайно
умного и наблюдательного во всем остальном человека. Как некото-
рые почтенные христиане, он не был способен понять, что разумный
человек может предпочесть мудрые заключения философии и современ-
ной науки смехотворной вере в невидимый мир, наполненный богами,
духами, джинами и демонами. "Человек - существо духовное",- на-
стаивал он,- "которое возвращается на землю более чем один раз и |
